Судьба КНДР и Талибана в мире Half-Life

Судьба КНДР и Талибана в мире Half-Life — интересный фанатский вопрос о вселенной Half-Life 2 и Portal насчёт различных бантустанов.

Суть

Известно что во вселенной игр от Valve (шутеров и логических игр) весь мир был захвачен инопланетными оккупантами известными для землян как Альянс.

Значительная часть людей проживает на территориях бывших России (Пенза и Поволжье в целом, Черноземье), Украины (Чернигов, Харьков) и т.д, туда в т.ч депортирована большая часть американцев и канадцев судя по карте из Half-Life: Alyx. Некоторые города типа Воронежа разбомблены хэдкрабовыми бомбами, повержены в БАО и выдолблены в хлам.

Однако, существуют такие места как Афганистан (гробница империй где орудуют злые террористы). Интересную роль играет и КНДР с фанатичным населением, есть и сети бункеров с запасами. Крестьяне могут конечно в КНДР стерпеть — ибо и так, и так голод. Но все же замена редкого, но настоящего риса на чистую синтетическую органику так же по талонам — явно ухудшение, ибо голод никуда не делся. А вот поскольку северокорейский офицер и даже его солдаты жили нормальную жизнь, а офицер даже привелигированную, то когда ему выдали синюю робу и отправили въебывать за еду — он вряд ли оказался бы доволен.

На карте из Half-Life: Alyx бОльшая часть Азии отмечена вопросительным знаком — ни Сопротивлению, ни Альянсу особенно не ясно кто и что там контролирует.

В теории, после того как Гордон Фримен лишил Альянс возможности получать подкрепления, различные тоталитаристы и террористы в виде партизанских отрядов могут долбить не менее тоталитарный Альянс и его коллаборантов еще сильнее. И таки восстановить свои старинные режимы. К тому же террористы в Афганистане так сделали вначале против СССР, а потом и против США. Злые инопланетяне могут оказаться в той же позиции, тем более когда их трахают во все дыры в их же столице (вернее, в столице их колониальных территорий).

Попытка реконструировать ситуацию

Давайте попытаемся представить какие события могут происходить в слаборазвитых регионах планеты под властью Альянса.

КНДР

Октябрьский туман, пришедший с Желтого моря, укутывал серые бетонные коробки Пхеньяна, смешиваясь с едким дымом от сжигаемого угля. Город, когда-то бывший монументальной витриной социализма, превратился в Сектор 23. Над площадью имени Ким Ир Сена, прямо перед монументом Идей Чучхе, теперь парила циклопическая Цитадель Альянса — угловатый монолит из темного сплава, высасывающий энергию из недр полуострова. Огромные бронзовые статуи вождей были давно демонтированы и переплавлены на обшивку для штурмовиков Универсального Союза.

Майор КНДР Пак Хён Су лежал в сыром дренажном коллекторе под бывшим проспектом Чхоллима, прижимая к груди старый карабин Тип-63. Его серо-зеленый китель с выцветшими петлицами промок до нитки, а вместо орденов на груди висел самодельный жетон из расплющенной гильзы. Изголодавшийся, с ввалившимися щеками, он олицетворял всё, что осталось от Корейской народной армии — армии, которая не сдалась ни в первые семь часов, ни годы спустя. — Товарищ майор, патруль ГО приближается к точке «Ноль», — прошептал молодой рядовой Ким, чье лицо было серым от хронического недоедания и сырости. По разбитому асфальту наверху тяжело стучали кованые сапоги. Местные коллаборационисты в белых масках Гражданской Обороны — бывшие партийные карьеристы и надзиратели лагерей, сменившие красные повязки на вокодеры Альянса, — вели зачистку квартала. «Вниманию биоединиц Сектора 23, — раздался из репродуктора надрывный, механизированный голос Диспетчера, переведенный на корейский с жутким металлическим акцентом. — Норма выработки синтетического белка снижена на пятнадцать процентов в связи с девиацией лояльности в Квадранте Б. Любое проявление несогласия карается немедленной стерилизацией и перераспределением в Нова Проспект». Пак Хён Су злобно оскалился. Для него, воспитанного в абсолютной вере в суверенитет и железную волю нации, эти пришельцы были абсолютным, рафинированным злом, посягнувшим на самое святое — на независимость Кореи. Идеология Чучхе трансформировалась в головах выживших в фанатичное, подпольное безумие. — Назад они не вернутся, — тихо, но твердо сказал Пак. — За партию, за Родину, за чистую кровь. Огонь. Рядовой Ким рванул рычаг самодельного взрывного устройства, собранного из старых артиллерийских снарядов. Глухой, тяжелый взрыв потряс улицу наверху. Бетонная плита над коллектором треснула, и Пак первым выскочил в пролом, вскидывая карабин. Трое сотрудников ГО лежали на асфальте. Один из них, с разбитой маской, из-под которой текла густая темная кровь, пытался дотянуться до рации. Пак Хён Су подошел вплотную и безэмоционально нажал на спуск. Выстрел сухо щелкнул в тумане. — Товарищ майор, смотрите! — Ким указал рукой на восток, где из-за тумана проступали очертания порта Пхо hang. Там, в сером небе, медленно разворачивался огромный транспортник Альянса, а под ним, на гигантских магнитных подвесах, висели контейнеры с корейским углем и железной рудой. Универсальный Союз методично вычищал полуостров, забирая всё до последнего грамма. — Быстрее, собирайте патроны и рационы, — скомандовал Пак, вытаскивая из разгрузки убитого коллаборациониста пару энергоячеек. — Скоро здесь будут «Охотники». Уходим в подземку. Пока жив хоть один кореец, Сектор 23 не станет их колонией.

Они растворились в темных лабиринтах пхеньянского метро, которое теперь служило катакомбами для упрямого, фанатичного и обреченного сопротивления, продолжавшего свою подземную войну во имя давно погибшего государства.

Афганистан

Провинция Кандагар, август 2026 года. Раскаленный афганский ветер, «ветер ста двадцати дней», гнал тучи рыжей пыли мимо полуразрушенных глинобитных стен древней крепости. Но теперь к привычному запаху сухой земли и пороха примешивался тяжелый, химический запах озона. Высоко в ультрамариновом небе, огибая вершины Гиндукуша, медленно плыл Страйдер — гигантский трехногий синтет Альянса. Его биомеханическая голова-турель мерно покачивалась, сканируя безжизненную пустыню внизу.

В тени полуразрушенной мечети, завернувшись в пыльные грязные перила-пату, сидел маулави Ахмад Шах. На его коленях лежал старый, потрепанный пулемет ПКМ с выцарапанными на прикладе сурами. Рядом с ним на коврах сидели еще пятеро бойцов Талибана. Их бороды были выжжены солнцем, а глаза горели тем первобытным, упрямым огнем, который не смогли потушить ни британцы, ни советские войска, ни американцы. Но этот враг был другим. — Они забрали воду из реки Аргандаб, маулави, — тихо сказал молодой боец по имени Абдулла, перебирая пальцами четки. — Их машины построили черную стену у истоков. Земля умирает. Наши колодцы высохли. Ахмад Шах посмотрел наверх, где страйдер как раз пересекал линию горизонта. Для этих людей Альянс не был просто технологически продвинутой цивилизацией. В их сознании Семичасовая война стала началом Конца Света, а Советники Брина — воплощением Даджаля, библейского Антихриста. — Вода принадлежит Аллаху, а не железным шайтанам, — глухо ответил маулави, поглаживая седую бороду. — Земля Афганистана всегда была кладбищем империй. Пришельцы они или люди — их плоть точно так же рвется от свинца, а их машины горят, если влить огонь в их брюхо. В этот момент воздух над крепостью задрожал. Раздался характерный, ни с чем не сравнимый прерывистый гул — тяжелый штурмовик Альянса (Gunship) заходил на вираж над руинами. Его живые, пульсирующие лопасти с визгом рассекали горячий воздух. Сканеры засекли тепловые сигнатуры людей в мечети. — Вставайте, львы Ислама! — крикнул Ахмад Шах, поднимая пулемет. — Смерть железному Даджалю! Из-за глиняных брустверов поднялись бойцы. Один из них, старик с обожженным лицом, вскинул на плечо ржавую трубу РПГ-7 — оружие, которое передавалось здесь из поколения в поколение. Штурмовик Альянса завис над площадью, его импульсная пушка под фюзеляжем начала разворачиваться, выискивая цели со стерильной, машинной точностью. Для искусственного интеллекта штурмовика эти люди в чалмах были лишь «местным биологическим фактором низкой степени угрозы». Выстрел. Реактивная граната, оставляя шлейф сизого дыма, ударила прямо в сочленение органического хвоста и металлического двигателя синтета. Раздался оглушительный взрыв. Штурмовик закричал — этот звук, похожий на предсмертный рев раненого кита, заставил содрогнуться древние стены. Потеряв управление, тяжелая тварь врезалась в минарет мечети, обрушив тонны вековой кладки, и взорвалась ярким, синеватым пламенем Универсального Союза. Ахмад Шах вылез из-под завала, отплевываясь от глиняной пыли. Несколько его бойцов были погребены под обломками, но он даже не посмотрел назад. Он подошел к горящему остову синтета. Из разорванного борта твари вытекала густая, желто-зеленая гидравлическая кровь, смешанная с мазутом. Сверху, со стороны Кабула, уже доносился нарастающий гул — Альянс высылал карательную эскадрилью. Охотники и солдаты Овервотч летели, чтобы зачистить квадрат до состояния стеклянной крошки.

Маулави Ахмад Шах поднял свой ПКМ к фиолетовому небу, в котором горели огни чужих орбитальных станций, и яростно закричал в пустоту, зная, что этот день, возможно, станет для них последним. Но империя, пришедшая из звезд, должна была заплатить свою дань этой пустыне.

Тяжелые капли серого, химического дождя стучали по рифленому железу козырька над распределителем пищевых рационов в бывшем районе Хайр-Хана. Кабул, переименованный Альянсом в Сити-56, теперь напоминал огромный, дымящийся котел человеческого горя. Архитектурный хаос из вековых восточных дувалов и советских панельных «хрущевок» Микрорайона теперь давили сверху сине-черные блоки Жилых Секторов, намертво врезанные в скалистые склоны гор.

Здесь, в низине, зажатой между бесплодными хребтами, Универсальный Союз устроил гигантский демографический плавильный котел. На узких, залитых грязью улочках, толкаясь в очередях за безвкусным пищевым гелем, стояли все: депортированные индийцы из Дели, таджики, узбеки и… те, кто еще несколько десятилетий назад смотрел друг на друга исключительно через прорезь прицела. В полуподвальной чайхане, где вместо чая в засаленные пиалы наливали теплую техническую воду, за дощатым столом сидели двое. На них были одинаковые синие робы с застиранными номерами, но спины оба держали по-армейски прямо. — Ирония судьбы — сука, Джон, — глухо произнес Олег, разламывая серый кусок прессованного протеина. Ему было под шестьдесят. Из-под рукава синей робы виднелась старая, выцветшая татуировка с парашютом и буквами «ВДВ». Его лицо, иссеченное морщинами и шрамами, слабо гармонировало с клеймом лояльности на воротнике. — Я ведь отсюда в феврале восемьдесят девятого уходил, в составе замыкающей колонны на Хайратон, — Олег отпил из пиалы, прищурившись на серую стену дождя за окном. — Молодой был, глупый. Думал — всё, отстрелялся, прощай, Афган, ноги моей больше не будет в этих проклятых горах. И вот, спустя почти сорок лет, железные ублюдки привозят меня обратно. Только теперь «шурави» в железных масках — это они, а я сижу в лагерной робе. Сидевший напротив пожилой американец с суровым, обветренным лицом и тяжелым взглядом горько усмехнулся. Джон, экс-сержант американской армии, ветеран начала двухтысячных, крутил в узловатых пальцах пустую пластиковую карточку ID-юнита. — Скажи спасибо Брину и его глобальной логистике, парень, — ответил Джон на ломаном русском, которому научился уже здесь, в бараках Сити-56. — Мой взвод штурмовал пещеры Тора-Бора в две тысячи первом. Мы торчали в этой дыре годами. Оставили здесь триллионы долларов, кучу техники, свои лучшие годы… А потом, в двадцать первом, наши политики просто сбежали, признав, что эту землю невозможно подчинить. И что делает Альянс после Вторжения? Он выдергивает двух старых дураков из разных концов планеты и швыряет обратно в Кабул. Словно у Вселенной очень хмурое чувство юмора. — Мы оба проиграли здесь свои бездарные войны, Джон, — Олег подался вперед, понизив голос до шепота. — И мы в восьмидесятых со своим интернациональным долгом, и вы в нулевых со своей демократией. Притащили сюда танки, спутники, вертолеты… А в итоге сидим в синих шкурах рабской биомассы. Но знаешь, о чем я думаю, глядя на эти трехметровые стены шлюзов? — О чем? — Джон посмотрел Олегу прямо в глаза. — Эти межгалактические твари тоже проиграют, — в глазах Олега блеснул недобрый, чисто басмаческий огонек. — Они думают, что если они сломали регулярные армии Земли за семь часов, то переиграли этот регион. Ни черта подобного. Их Сити-56 — это просто укрепленный загон. За периметром, в ущельях, их власти нет. Стоит патрулю ГО отойти на километр от блокпоста — и хваленая техника «Овервотч» превращается в металлолом. — Да, — согласился Джон, едва заметно кивнув. — До меня доходили слухи со смен на ремонтной базе. На юге, в сторону Джелалабада, де-факто всё под контролем местных. Талибы, остатки старых банд, горные племена — они просто сменили зеленые знамёна на глухую, первобытную ненависть. Они называют Советников Альянса «железными дьяволами». Для них это не пришельцы из другого мира, это просто очередные оккупанты, которых надо перерезать. И они режут. Из старых, закопанных еще в наше время ДШК они сбивают их сканеры. Ходят в лобовые атаки с допотопными РПГ-7 на страйдеров. Это безумие, но это работает. Регион пожирает Альянс изнутри. Олег криво усмехнулся, глядя на темные, окутанные туманом силуэты гор, окружавших город. Там, за силовыми полями Универсального Союза, начинался настоящий, хтонический кошмар. — Но самое страшное даже не партизаны, — тихо добавил Олег, и его лицо помрачнело. — Ты слышал, что случилось с кишлаками в Панджшере? Джон на секунду замер, его пальцы сжались на краю стола. — Слышал. Ракетный удар капсулами. — Вот именно, — сглотнул Олег. — Альянсу надоело ловить повстанцев по пещерам, и они забросали ущелья снарядами с хэдкрабами. Решили устроить биологическую зачистку. Ребята из транспортного пула рассказывали: там теперь целые мертвые деревни. Глинобитные дома, а вокруг бродят бывшие дехкане, пастухи, женщины… все с этими прыгающими тварями на головах. Воют на луну, рвут когтями землю. И самое жуткое — эти зомби умудряются сбиваться в стаи и нападать на заставы ГО. Дикое, слепое мясо против плазменных пушек. — Этой земле плевать на технологии, Олег, — Джон посмотрел наверх, где сквозь щели в потолке был виден темно-синий блокпост Альянса, врезанный в склон горы. — Мы думали, что мы цивилизованные и сильные. Альянс думает, что он всесилен и вечен. Но эти скалы… они стояли до нас, стоят при этих тварях, и будут стоять, когда Альянс захлебнется в собственной крови. Здесь нельзя победить. Здесь можно только сгнить. С улицы донесся резкий, панический свист воздушного сканера, а следом за ним — сухой, вибрирующий треск импульсной винтовки. Где-то в соседнем магале опять началась тотальная проверка биометрии.

Двое ветеранов замолчали, одновременно потянувшись к своим пиалам с безвкусной водой. Они вернулись в Афганистан. Но теперь они были на одной стороне — на стороне выживающих в ожидании момента, когда эта древняя, пропитанная кровью земля наконец поглотит своего самого страшного и последнего захватчика.

Дагестан

Августовский зной в Дербенте плавил древний ракушечник крепостных стен Нарын-Кала. Город, стоявший на этом перекрестке миров пять тысяч лет, видел персов, хазар, арабов и русских, но сейчас над его плоскими крышами, перечеркивая панораму Каспийского моря, высился темно-синий блокпост Альянса — угловатый, асимметричный «нарост» из черного металла, намертво врезавшийся в кладку цитадели.

На площади у старой Джума-мечети, где веками шумел восточный базар, теперь стояла мертвая, напряженная тишина. Лишь из репродукторов терминала Гражданской Обороны раздавался механический, лишенный эмоций женский голос Диспетчера. Текст крутился по кругу каждые пять минут: «Вниманию жителей Сектора Кавказ. Локальный циркуляр администрации номер сорок два тире девять. В целях оптимизации биометрического сканирования и обеспечения стопроцентной идентификации юнитов, вводится тотальный запрет на ношение любых головных уборов, платков, вуалей и иных элементов одежды, скрывающих контур лица, шеи и волосяного покрова. Гражданские лица, нарушающие предписание, будут признаны недокументированными субъектами. Код нарушения: антиобщественное поведение. Наказание — выселение в нежилые зоны или перераспределение рациона. Универсальный Союз заботится о вашей безопасности». У терминала, сгрудившись в кучу, стояли мужчины. Среди них были и седобородые аксакалы в засаленных синих робах Альянса, и молодые парни с пустыми, выгоревшими глазами. Все смотрели на экран, где поверх схемы города мигал схематичный рисунок женской головы, перечеркнутый жирной красной линией. — Они с ума сошли, — тихо, одними губами произнес старый Гаджи, опираясь на суковатую палку. — Как женщине выйти на улицу с непокрытой головой? Это же позор. Это грех перед Всевышним. — Отец, — горько усмехнулся стоявший рядом молодой парень, бывший студент, у которого на рукаве робы был аккуратно выведен номер ID-88402. — Им плевать на грех. Вчера на Кизлярском повороте сканер не смог считать лицо тети Салихат из-за платка. Он начал кружить, пищать, вызвал патруль. Ее забрали прямо с конвейера. Командир ГО сказал, что их камеры «теряют фокус». Для них платок — это маскировка, как маскхалат для снайпера. К площади, тяжело стуча подкованными берцами, подошел патруль Гражданской Обороны. Трое местных парней в белых противогазных масках, под которыми угадывались черты типичных дагестанских лиц. Но голоса, пропущенные через вокодеры, звучали как треск ржавого железа. — Разойтись. Двигаться дальше, — прохрипел передний юнит, демонстративно положив руку на электродубинку. — Не задерживать биометрический поток. Мужчины медленно, пятясь, начали расходиться по узким улочкам-магалам. Каменные стены древних домов, хранившие прохладу, казались теперь стенами одной большой камеры. В доме семьи Мирзаевых, в глубине третьего магала, шторы были задернуты наглухо. Семнадцатилетняя Заира стояла перед зеркалом, ее руки дрожали. На полу лежал аккуратно сложенный черный хиджаб — плотный, привычный, который она носила последние три года. Рядом сидела ее мать, Фатима. Ее лицо, серое от недоедания и постоянного страха, было заплакано. — Мама, я не пойду, — Заира обернулась, в ее глазах стояли слезы. — Я не могу так выйти. На улице мужчины. Там эти... в масках. Все будут смотреть. — Дочка, — Фатима поднялась и взяла ее за руки. Руки матери были холодными. — Тебе нужно на распределительный пункт. Если ты не отметишься до тринадцати ноль-ноль, твой жетон заблокируют. Нам не дадут паек. Твой младший брат... он третьи сутки пьет только теплую воду. Ты же знаешь, Альянс не прощает опозданий. — Но почему?! — Заира почти вскрикнула, но тут же испуганно прикусила губу, вспомнив, что во дворе могут летать городские сканеры. — Почему им мешает мой платок? Я же не прячу лицо, я оставляю его открытым! — Им не нужно просто лицо, Заира, — глухо раздался голос отца, Магомеда, вошедшего в комнату. Он только что вернулся со смены на насосной станции, где Альянс качал остатки пресной воды из горных источников. Его руки были черными от мазута. — Их машины считывают форму черепа, уши, линию шеи. Им нужно, чтобы ты была прозрачной. Как стекло. Чтобы в их компьютерах не было ни одной ошибки. Для них ты не мусульманка, не дагестанка, не человек. Ты — биоединица Сектора Семнадцать. Магомед подошел к шкафу, достал старую, выцветшую серую косынку, которую Фатима когда-то носила на даче, и протянул дочери. — Повяжи назад. Открой шею и уши. Сделай так, как требует этот проклятый Брин на своих экранах. — Отец... — Заира отшатнулась, словно ей предложили коснуться змеи. — Слушай меня! — Магомед резко схватил ее за плечи, его глаза налились кровью от бессильной ярости. — Я видел, что они делают с теми, кто упрямится. Их не бьют. Их просто уводят в Цитадель. А через неделю они возвращаются... без волос, без мыслей, с пустыми глазами и железками, вживленными в горло! Они стоят на постах и не узнают собственных матерей! Ты этого хочешь?! Хочешь стать Сталкером ради куска ткани?! В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Было слышно только, как на улице, далеко вверху, с металлическим скрежетом повернулась огромная антенна на блокпосту Альянса, сканируя древний город. Заира медленно взяла серую косынку. Ее пальцы не слушались. Она подошла к зеркалу и, глотая слезы, начала завязывать ее назад, обнажая шею и уши — так, как предписывал циркуляр номер сорок два тире девять. Из зеркала на нее смотрела чужая, раздетая, беззащитная девочка. — Бисмиллях... — прошептала Фатима, закрывая лицо руками и начиная тихо молиться. Она молилась не о спасении души, а о том, чтобы сегодня на перекрестке сканер Альянса просто мигнул зеленым светом и отпустил ее ребенка живым.

Через минуту Заира вышла из деревянных ворот дома в душное марево дербентского магала. Она шла, опустив глаза в землю. Вокруг нее шли десятки других женщин — старых и молодых. Все они были с непокрытыми шеями, с непривычно открытыми волосами, завязанными в тугие пучки. Они шли мимо вековых стен мечети, мимо каменных арок, и казалось, что сам древний Дербент сжимается от этого тихого, немого унижения, перед лицом которого их прошлая история и все их законы оказались бессильны.

Высокогорный Тляратинский район, август 2026 года. Высота под три тысячи метров. Здесь, среди острых скал и ледяных ручьев, дышалось тяжело, а небо казалось пугающе близким и неестественно фиолетовым. Портальные штормы Альянса, бушевавшие четыре года назад, навсегда изменили состав атмосферы, и теперь над кавказскими хребтами то и дело вспыхивали беззвучные зарницы чужого мира.

Капитан сухопутных войск Алексей Кравцов, командир сводной роты из остатков 58-й армии ВС РФ, лежал за обломком скалы, вглядываясь в оптику старой СВД. Его форма — выцветшая, засаленная «цифра» — была густо покрыта горной пылью. Половина его людей давно ходила в трофейной одежде, но на левом плече у каждого всё еще держался потрепанный триколор.

Рядом с ним, зарывшись в сухую траву, лежал старший сержант Мурад Алиев — уроженец Буйнакска, один из немногих выживших кавказцев в их преимущественно славянском отряде. Армейское братство, сцементированное сначала реальной войной, а потом Семичасовым апокалипсисом, выжгло между ними любую разницу. В тисках новой реальности они были просто «зелеными» — людьми в камуфляже, которые отказались сдать оружие и пойти в рабство к Брину.

— Чисто в ущелье, командир, — тихо прошептал Мурад, не отрывая взгляда от бинокля. — Но у меня предчувствие нехорошее. Сканеры Альянса сюда третьи сутки не залетают. Значит, где-то рядом либо Зен-твари, либо...

Договорить он не успел. На другом конце каменистого плато, у входа в полуразрушенный высокогорный кошар, мелькнула тень. А через секунду сухой, резкий треск одиночного выстрела разорвал разреженный горный воздух. Пуля щелкнула по граниту прямо над головой Кравцова, осыпав его каменной крошкой.

— В укрытие! — рявкнул капитан, скатываясь в ложбину. — К бою!

Из-за валунов и полуразрушенных саманных стен кошара открыли шквальный огонь. Это были не биомодифицированные солдаты Альянса. Не было слышно характерного цифрового писка раций Overwatch, не взлетали умные гранаты. Били из обычных, старых автоматов Калашникова — грязно, яростно, с характерным кавказским эхом, прыгающим по скалам.

— Аллах Акбар! — донеслось с той стороны вместе с пулеметной очередью, срезавшей кусты дикого шиповника.

Мурад Алиев, прижавшись спиной к камню, зло сплюнул под ноги: — Ваххабиты, суки... Недобитки. Из тех, что в горы ушли, когда заваруха началась.

— Они что, ослепли? — прохрипел пулеметчик Коля, короткими очередями отсекая сектор обстрела из ПКМ. — Над нами страйдеры летают, воду из Каспия сосут, а эти дикари опять за старое?!

— Для них мы все — неверные, Коля! — крикнул Кравцов, поймав в прицел СВД фигуру в черной пакуле и длинной грязной куртке. — Хоть с Альянсом, хоть без Альянса. Для них мир застрял в их средневековье!

Капитан плавно нажал на спуск. Снайперская пуля настигла бородатого боевика в момент, когда тот пытался перезарядить РПГ. Тот нелепо взмахнул руками и повалился на камни, а невыпущенная ракета с шипением улетела в небо, взорвавшись где-то в облаках.

Ситуация была сюрреалистичной до боли. Внизу, в городах, человечество как вид стирали в порошок. Там, в Махачкале и Дербенте, вчерашние росгвардейцы и менты в белых масках ГО вместе гнали женщин на биометрический осмотр и паковали мужчин в эшелоны до Нова Проспект. Там не было ни русских, ни дагестанцев, ни завезённых из европейских, американских и азиатских секторов — была лишь безликая серая масса в синих робах под присмотром трехметровых синтетов.

А здесь, на высоте три тысячи метров, отрезанные от всего мира, люди с упоением продолжали старую, земную, кровную войну. Так, словно никакого Альянса не существовало. Словно порталы не разрывали небо Земли.

Боевики атаковали фанатично. Они не пытались беречь патроны — видимо, вскрыли какой-то старый схрон времен чеченских кампаний или начала двадцатых годов. Двое молодых парней в камуфляжных куртках без знаков различия попытались обойти роту Кравцова по правому флангу, прыгая по уступам, как горные туры.

— Мурад, прикрой! — крикнул Кравцов. Мурад Алиев выскочил из-за укрытия, вскидывая АК-74. Его лицо было перекошено от ярости. Для него эти люди, прикрывающиеся искаженным шариатом, были личным оскорблением. — Эй, шайтаны! — заорал он на аварском, давая очередь навстречу нападавшим. — На кого стволы подняли? Землю жрут из-за железных масок, а вы с братьями воюете?!

Один из боевиков упал, покатившись по склону, второй залег, огрызаясь короткими щелчками.

Бой продолжался около двадцати минут — быстрый, злой, позиционный, где каждый метр скалы был укрытием и ловушкой. Здесь не было компромиссов. Армейцы воевали за выживание и за устав, который остался последней ниточкой, связывающей их с погибшим человеческим миром. Ваххабиты воевали за свою искаженную идею, где весь внешний мир, включая инопланетян и регулярную армию, подлежал уничтожению.

В конце концов, тактическое превосходство регулярных войск взяло верх. Коля подавил пулеметную точку боевиков на крыше кошара, а Кравцов с Мурадом и еще тремя бойцами забросали гранатами центральный проход. Взрывы подняли тучи серой пыли и обломков ракушечника. Когда дым рассеялся, на плато наступила тишина. Сухая, звенящая горная тишина, нарушаемая только свистом ветра.

Кравцов медленно поднялся, держа автомат наготове. Вокруг кошара лежало около десятка тел в разномастной одежде. Среди них не было выживших — эти люди не сдавались в плен принципиально.

Мурад подошел к одному из погибших боевиков, носком обуви перевернул его лицом вверх. Совсем молодой парень, почти мальчишка, с редкой бородкой. На его груди, рядом с самодельным разгрузочным жилетом для магазинов, висел старый сотовый телефон с разбитым экраном — бесполезный кусок пластика в мире, где Альянс уничтожил сотовую связь в первые минуты вторжения.

— Зачем? — тихо сказал Мурад, глядя в пустое небо. — Ну вот ради чего? Всё равно же сдохнем все. Если не мы их, так эти твари сверху... Через год, через два. Воды уже нет, жрать нечего. А мы друг друга режем.

Кравцов подошел сзади, тяжело положил руку на плечо сержанта. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где за хребтами, в дымке, угадывались контуры каспийского побережья. Там, далеко, едва заметной черной иглой пронзала стратосферу одна из башен опорных пунктов Альянса. Она казалась чужеродным, гигантским памятником человеческому бессилию.

— Потому что мы люди, Мурад, — негромко ответил капитан, убирая палец со спускового крючка. — Мы до самого последнего дня, пока солнце не погаснет или нас в сталкеров не переработают, будем выяснять, кто на этой куче щебня хозяин. Собирай патроны. Надо уходить, пока на шум боя «охотники» Альянса не прилетели. Им наши разборки тоже не интересны, они просто зачистят квадрат.

Остатки роты начали спешно собирать трофеи, забирая уцелевшие магазины и сухпайки боевиков. Через десять минут отряд Кравцова растворился в серых скалах Тляраты, оставив трупы лежать на съедение горным стервятникам. А высоко над ними, в фиолетовом небе 20** года, беззвучно и равнодушно загорались первые звезды, чужие и холодные, откуда когда-то пришел их общий, окончательный враг.