Копипаста:MelodyWinter:Двое у конца эпохи
Феанор
Время подобно горсти песка в раскрытой ладони, и как крепко не сжимай пальцы, песчинки стремительно уносятся вдаль, покоряясь дуновению ветра. Бывает, не видим пути под ногами, а коли видим — не верим, боясь совершить ошибку, но именно эта дорога, зачастую, оказывается единственно верной.
Так говорил ему Таурон — его сон, который так невыносимо отпускать, погружаясь в новую, предначертанную судьбой эпоху, закрывая дописанную книгу Императора.
Вечность ли, час, а, быть может, минуту стоял он на каменных ступенях перед тем, кто венчал его голову короной. Безумно колотилось сердце в могучей груди, никогда не ведающей страха; в серо-голубых глазах плескалась тёплая печаль, а на губах лежала робкая, почти мальчишеская улыбка.
— Наступает эпоха Империи, пусть она будет благословенной, — произнес мудрый голос, и он, прогоняя шумным выдохом ещё не угасшую боль и тревоги, обратил свой взгляд к освобожденному народу Первого Дома, что всегда будет идти за ним и погибать за него, если потребуется.
Больше не страшно сделать шаг с мраморных ступеней, больше нет смысла скрывать, кто он есть.
— Этот день принадлежит всем нам.
Гордые воины замерли в учтивом поклоне, и лишь самые близкие в этот час могли угадать в величественном, непроницаемом взоре простую человеческую теплоту, без которой невозможен ни один благородный поступок.
Он пытался искать среди толпы погибших друзей, словно они опаздывали, или просто замылился взгляд.
Ещё странно поверить в победу. Ещё время от времени будут вторгаться во сны тени Илуватара, но теперь ни одному из них никогда не стать явью.
Внешне суров и спокоен, но сердце, кажется, забилось громче, всё сильнее ударяясь о рёбра.
Таурон… Отчего бежит слеза по его щеке? Не думает ли великий понтифик, что он забыл его, пройдя тысячи дорог в разлуке, что назначил нового понтифика, смирившись, и не примет, вновь отпустив в бессмертные земли?
Таурон… Собственный голос обратился вздохом. И весь мир остался далеко, пока питон стал врываться в томную попу. Слух перестал внимать восхищенным людским рукоплесканиям, и сознание тысячекратно прокляло тот миг, когда суждено выйти сроку, отпущенному миру.
А потом, на глазах у множества пирующих людей он заключил друзей в объятия. И улыбнулся улыбкой, какой так давно не улыбались простые люди, не то, что коронованные особы, которым не положено по статусу…
Маэдрос
Как давно это было. Уж год, как покинул мир мудрый Император Феанор, к которому всегда обращался исключительно по имени. Он погиб в последней битве с Илуватаром, который однако оказался в итоге уничтожен.
Смолкла песнь старинной легенды о вечной любви, и седая могила смотрела теперь в белые небеса на чёрных воронов. Ушёл за ним и великий понтифик Таурон прошлой зимой. В этом мире больше не было нужды в чародеях.
С недавних пор Маэдроса мучила бессонница. Нет, не то, чтобы совсем не хотелось спать. Просто сны, которые небрежно врывались в голову, варварски перетряхивали и переигрывали те самые моменты в памяти, что обыкновенно запираются на всевозможные замки и остаются нетронутыми.
Ему снился оскверненный Валмарт. Ему снилось время, когда и речи быть не могло о дружбе с эльфом. Как первое, так и второе, оглядываясь назад, хотелось исправить. Спасти Аман, попытаться еще тогда умерить хотя бы свою гордыню. Хотелось… быть подлинным наследником Императора и не хотелось тоже, ведь наследовать Феанора значило, что он мёртв.
Он видел это. Несомненно. И слышать его музыкальный смех было невероятно отрадно. Видеть, как кровь приливает к его бледным щекам, а в волосах блестят хрустальные звезды. Император радовался царению сына.
Быть может, смешно, но Маэдрос, и во сне не смел даже дышать в присутствии Императора.
Магия кружила голову, рисовала перед глазами образы, и все они были светлы и теплы даже в своей прохладе. Листья, пронизанные лучами солнца, падали к ногам и будто о чем-то шептали, поддернутые ветром. Ни тени угрозы, ни тени боли, ни тени войны, раскаляющей кровь…
Все это время Маэдрос бережно хранил у себя три пряди священных проводов, от чьих могущественных чар не смогла уйти его душа, да и чья смогла бы? После кончины великого Императора в нем что-то оборвалось, заставив в очередной раз вспомнить ушедшую эпоху, в которой великие воины Нолдор отправились в опасный путь.
Теперь их осталось двое. Маэдрос часто вспоминал собственные слова, сказанные Фингону у Чертогов Безвременья перед лицом смерти, когда сама мысль о победе превратилась в едва ли не безумную, и когда он окончательно решил для себя, что рядом с ним именно настоящий змеегость, а не просто эльфийский князек, с которым он вынужден сражаться плечом к плечу.
За окном выл ветер, небо заволокли свинцовые тучи, но ни одной капли еще не упало на белые камни. Голые ветви деревьев дрожали, как чёрная паучья паутина, и в сердце закрадывалось дикое, тягучее, страшное и унылое одиночество, хотя стоит закатить пир — и оно исчезнет. Хотелось в это верить.
Маэдрос зевнул, выгнав из головы отголоски редких и неприятных снов, и хмуро взглянул на народ, погруженный в суету. Кричала и бегала ребятня: мальчишки боролись на деревянных мечах и размахивали плащами, копируя стражников. Маэдрос старался вести себя, как подобает эльфу: не раскисать, смотреть прямо и гордо, всегда держать оружие наготове, коим в мирное время служил язык, но всё же внутри то и дело скребло ощущение невозможной пустоты.
Маэдрос был один. Нет, дело не в том, что в он был единственным эльфом. Просто… уже давно спеты и перепеты все его песни, рассказаны и пересказаны все его легенды. Сменялись поколения, и он уже никого не узнавал: таких больших и сильных людей, творящих новое будущее. Он не был чужим, но и своим себя здесь больше не чувствовал.
Он был один, тенью легенды о Первом Доме, который бросил вызов ложному богу. И только один понимал, насколько это страшно.
— Вы нас покидаете? — спросил вдруг маленький мальчик, но его тут же потянула за руку мать.
Маэдрос не сразу понял вопрос.
Фингон
Фингон в последний раз оглянулся на врата Валмарта, когда услышал отборную царскую брань, в которой нашлось и несколько цензурных слов: «куда собрался», «остроухий», «без меня», «звал». Ну и классическое: «нельзя доверять эльфам!»
— Ты знал, что я приду, да? — пробурчал Маэдрос, увидев его улыбку, и резко сменил праведный гнев на милость.
Места, омываемые реками и морями, укрытые снегами и усыпанные листвой, встречали Фингона и Маэдроса воспоминаниями, цвета и запахи которых заставляли сердца трепетать и срывали рубцы со старых ран.
Великие эльфы по очереди дремали и будили друг друга в попу, когда проезжали родные места.
Навечно уснул могучий Форменос, пели птицы над Валмартом — больше никто здесь не знал эльфийского языка. Цвёл зимними неувядающими цветами священный Керин Амрот в лесах Лотлориэна, где захоронены священные мечи Феанора.
Магия медленно, но неумолимо покидала мир, лежащий теперь на плечах людей. Фингон поклонился, приложив ладонь к груди. Что-то произнёс одними губами, не заметив, что Маэдрос повторил — только на валарине. Для нолдо это было немыслимым.
— Пусть как можно дольше звучат легенды о Древних Днях. Пусть везде найдёт уголок чувство, ради которого ты принесл себя в жертву.
Золотые маллорны с серебристой корой тянулись к небу, по зелёным склонам рассыпались зимние цветы: эланор и нифредилей, подобных туману.
— Мне кажется, в Валиноре тебя не поймут, — хмыкнул Маэдрос, в попытке разбавить молчание, умытое глубокой печалью.
Фингон лишь медленно покачал головой, тонко улыбнувшись.
Свет памяти озарил темнеющее небо, обрёл отражение в воде и указал одинокому судну путь.
Море манило домой.