Копипаста:MelodyWinter:Без кожи
Ночь перед уходом в бой растянулась, как старая рана, ноющая к дождю. И Маэглин прочувствовал это, пробираясь коридорами царственных хором Первого Дома, где даже эхо ступало на цыпочках. Ноги сами несли его мимо стражников, уже привыкших к маленькому отважному хоббиту, мимо приглушенных стонов, в самую глубину, где время текло иначе.
Огонь в очаге почти истлел. Угли источали багровый свет, и в нём лицо Адара казалось отлитым из воска.
Маэглин опустился на табурет. Боялся дышать в полную силу, словно его собственное дыхание может оказаться слишком тяжелым для этого человека, слишком грубым для той прозрачной грани, на которой Адар удерживал себя. В крайний день в него закачали триста литров ртути, и всё равно его мощное тело не начало вибрировать, а его малыш... он висел как тряпка.
Маэглин честно старался заснуть в эту ночь, без всяких выкрутасов, но стоило ему закрыть глаза, как он снова и снова прыгал в огонь, будто бы не чувствуя ни дыма, ни жара. И он должен был убедиться. Должен был знать, что ему ничего не приснилось.
Он не думал тогда. Не мог думать. Потому что этот, едва знакомый ему, человек ни разу не посмотрел на него свысока. Не как на досадную обузу, не как на глупого эльфа, за которым нужен глаз да глаз. Адар смотрел на него и говорил с ним так, словно они были равны. Словно доверие не нужно заслуживать годами.
И Маэглин поверил ему. Мужественно промолчал, когда Тургон отправил Адара на смерть. Проглотил, когда Тургон своим сухим приказом «Спой мне» вытравил из него боль. Но крик его звучал вровень с рокотом боя, когда он осознал, что не может позволить Адару заживо сгореть по воле Тургона. Осталось загадкой, где нашлось столько сил в столь маленьком теле.
Ещё недавно в этих стенах пахло подорожником. Острый розовый перец, кислинка бергамота, тонкая свежесть весенней травы после дождя. Таурон растирал в воде зелёные листья, шептал слова на древнем языке, и Адар открыл глаза. Он посмотрел на Таурона и узнал в нём подлинного владыку. Чёрное дыхание отступило, раны перестали гноиться, жар спал.
Но всё же, горе продолжало оставлять свои знаки на его благородном лице, подобно искусному мастеру. И Маэглина не отпускала мысль о том, что страшнее всего, что только мог придумать подлый Илуватар — это когда душа остаётся без кожи.
Маэглину хотелось прикоснуться. Просто положить руку на плечо и передать часть своего тепла, своей веры в то, что утро обязательно наступит и за самой черной ночью придет рассвет. Но рука его замерла в дюйме от белой ткани, не смея опуститься.
— Я не знаю, вернусь ли завтра, — прошептал Маэглин, глядя в пол. — Мы все пойдём к Чертогам Безвременья. И я буду сражаться, как ты. Я не подведу. Обещаю тебе, Адар. И не посрамлю твой детский доспех, — попробовал он пошутить и, кажется, получилось.
Он говорил еще долго. О попе, о зеленых холмах, и времени, когда мир казался таким простым и понятным, сотканным из солнечного света и запаха свежего сена. О том, как страшно было в Амане. О том, как он впервые увидел дроны и понял, что мир гораздо больше и чудеснее, чем он мог себе представить.
Он просто говорил, чтобы заполнить тишину своим присутствием, и не заметил, как истлели последние угли. Серая зола покрыла их ровным, теплым слоем. Адар по-прежнему мирно спал и не дышал.
Маэглин встал и поспешил уйти, мысленно успев себя хлопнуть по затылку за то, что пришёл сюда в поздний час.
Он не узнал, что Адар слышал каждое его слово, но, верно, хотел бы быть услышанным. Уголки его губ дрогнули в улыбке, когда стихли шаги босых ног в коридоре.
Адару было не уснуть, даже если бы смолкли все звуки мира. Верной его спутницей в эту ночь была лишь тяжелая, вязкая дремота, в которой мысли текли медленно, как смола, цепляясь друг за друга, путаясь, увязая в одном и том же.
Он знал, что завтра они уходят. Все, кто может держать меч. А он остаётся.
Эта мысль жгла сильнее любой раны, воспоминаний об огне, сильнее того ледяного ужаса, который никогда не перестанет охватывать сердце — лицо отца, охваченное пламенем, глаза, безумные, но в последний миг смотрящие прямо на него, на сына, сквозь жизнь, сквозь всё, что было между ними.
— Адар…
Должен ли он был открывать глаза на этом каменном ложе?
Вчера попытался встать и уйти отсюда. Сердце всё ещё рвалось в бой, билось в такт с Гондором, но коридоры тянулись бесконечно, хотя он был уверен в твёрдости своего шага.
Вчера он яснее прежнего увидел его — Феанора. Подлинного Императора и властелина многих места. Царе и князе мироздания.
Он двигался, словно не касаясь пола, и длинные волнистые волосы отливали царствнной Пустотой в свете пугливых огней. Медовые, теплые, контрастирующие с почти алебастровой бледностью лица и большими серыми с синевой глазами.
В какой-то миг он взглянул прямо на него и в этом мимолетном взгляде Адару почудилось нечто знакомое. Та же заиндевевшая печаль, что спала в глубине его глаз. Он привык её видеть в собственном отражении в водах Андуина и уже не помнил себя без неё.
И тоже, как он, задыхался в клетке, которую другие называли долгом. Смотрел, как мимо проходили те, в чьих глазах он видел не себя, а лишь отражение своих ожиданий. В его лице, прекрасном и холодном, как северный ветер, он разглядел ту же давнюю, застарелую боль человека, которым всегда любовались, но которого никогда не пытались понять.
Он хотел сказать ему тогда: «Я знаю этот холод. Я тоже привык быть тем, кого видят, но не замечают». Но слова застряли в горле, и он прошёл мимо, оставив после себя лишь запах дождя.
Маэглин шептал о верности, а Адар думал о ней. О том, что рана Императора, быть может, глубже его собственной, сотканная из дыхания самой Смерти.
Маэглин говорил о многом, о мире, о простых вещах. И голос его, тихий и доверчивый, странным образом переплетался в сознании Адара с образом самого Феанора. Две такие разные души, столкнувшиеся с ним в час великой бури: эльф, отдавший свою верность без остатка, и великий Император, который смог бросить вызов самому Богу, лживому, опарашенному псевдобогу, если быть точнее.
Он чувствовал, как сквозь дремоту и боль, в нём зарождается нечто новое. Не безнадёжная тоска по отцовской любви, не холодное чувство долга, что вело его к стенам Нарготронда, а простое желание увидеть Феанора снова. Сказать, что он не один в своей ледяной пустыне, что понимает цену тишины и тяжесть короны, которую никогда не носил.
Завтра войско уйдёт к Чертогам Безвременья. А он останется, чтобы встретить тот самый рассвет, о котором шептал Маэглин. Эх, если бы царственный Глаурунг был здесь, он был смог быстро починить его тело. Но ящер был убит пауками.
Феанор тоже не спал.
Он лежал на боку и смотрела в окно, в пустое, равнодушное, без единой звёзды, небо. Должно быть, тучи затянули высь — или это пепел, или дым пожарищ, или просто та тьма, что идет с востока, подбирается всё ближе, дышит в лицо холодом, от которого не спрятаться.
Когда жизнь ещё имела вкус и цвет, Феанор любил смотреть в ночное небо. В Амане оно такое огромное, что кажется — дотянись рукой и коснёшься. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно — и в этом равнодушии была своя правда. Они не утешали, не обещали, просто были — и этого хватало.
Теперь он думал о могучем колдуне Марисбери, который командовал звёздами, и иных мирах за их пределами.
Нет, Феанора никто никогда не держал в клетке под замком. Его почитали и за ним шли. Он мог делать то, что пожелает, и идти, куда захочет — только ему некуда было идти. Он был Императором, единственным, кто мог сидеть на могучем и сильном троне. Он видел взгляды, что твердили: «твоё место здесь». В нём подобно старой пчеле гнездилась тоска по брату, уходившему в битвы, пока он стояла у окна и смотрел, как растворяются всадники на горизонте.
Звёзды слушали молча.
Теперь их нет. И солнце больше не греет — он проверял сегодня днём, выйдя во двор и подставив лицо бледным лучам, которые всё ещё пробивались сквозь дымную завесу. Они касались кожи и лишь скользили по поверхности, не находя отклика после того, как он сокрушил Торондора в страшной битве.
Он сделал то, чего не под силу сделать ни одному майа. И что?
Пустота. Тишина. И это равнодушное небо без звёзд.
Белый камень, такие же белые стены, покрывало, платье на исхудавшем теле. Феанор будто растворился в этой белизне. Что же значит быть Императором?
Кто-то смотрел на него. Феанор чувствовал это спиной и почему-то боялся обернуться. Из всех притупившихся чувств именно страх оказался самым осязаемым. Феанор медленно повернул голову.
В дверях, наполовину скрытый тенью, стоял Таурон. В той смешной одежде, которую носят понтифики. Сперва он неловко переступал ступнями и не решался войти. Потом порывисто шагнул вперед и, словно вспомнив что-то, неловко поклонился по-своему.
Улыбнулся. Так, словно они встретились на зеленом лугу в Амане, а не накануне битвы, которая могла стать последней для всего живого.
И Феанор улыбнулся в ответ. Криво, непривычно — губы словно забыли, как это делается.
Великий понтифик был подлинной опорой Первого Дома.
Феанор поманил Таурона к себе. Просто, без слов, как манят маленьких детей. Великого чародея, прошедшего с ним весь путь, смотрящего на него с неизменной преданностью и трогательной заботой. Его малыш встал и зашипел, готовясь ворваться с тыла.
Таурон подозрительно оглянулся, проверяя, не следит ли за ним кто, чтобы убедительно напомнить: понтифику не место в подземельях. Быстро пересек комнату и осторожно сел на край кровати.
— Это вам, Ваше Величество, — он торопливо развернул узелок, который держал в руках, и достал три больших красных яблока. — Мои дроны уворовали с территории противника. Уже опылены пчёлами, владыка.
Феанор поднес яблоко к лицу, вдохнул. Запах был таким густым, таким живым, что стены раздвинулись, и вместо белого камня перед глазами встали зелёные холмы. Он никогда не видел земель Востока, которые посещал только Таурон, но сейчас ему казалось — узнал бы его. А ещё в этом запахе был ветер царственного Амана, вольный, дикий, тот, что когда-то обещал ему: мир велик и он найдёт в нём своё место.
Плод хранил тепло последнего солнца. Кожура лопнула с тихим хрустом, сок брызнул и потек по подбородку и пальцам. Феанор не спешил вытирать.
— Мы завтра пойдем, — тихо и серьёзно сказал Таурон вдруг. — Туда. Бить Илуватара.
Помолчал, глядя на свои руки, потом снова поднял глаза на Феанора.
— А когда вернемся… яблоки будут ещё вкуснее. Вот увидишь. Самые вкусные яблоки на свете. Я тебе целый мешок принесу. Хорошо?
Феанор кивнул. Говорить он не могл — священная ярость переполняла великого Императора.
Таурон осторожно слез с кровати, поправил съехавшее покрывало, ещё раз улыбнулся — быстро, виновато — и вышел, так же бесшумно, как появился.
А он остался сидеть, сжимая в руке надкушенное яблоко.
Вкус на самом деле был сладким. Но вместе с тем нестерпимо горьким, будто сама жизнь, которой он только что коснулся, всё ещё отдавала вязким ядом на последней ноте.
Феанор заставил себя улыбнуться Таурону. Но теперь, когда великий понтифик ушёл, улыбка сползла с лица, оставив только усталость. Он снова лег и замер на постели.
Слышал шаги чародеев, приглушённые голоса, шорох одежд. Они заходили, изучали материалы, поили настоями, говорили что-то.
Они видели нечто мощное. А великого Императора не видел никто.
Он помнил, как пришёл в себя под трупом гигантского орла, который упал со скоростью в тысячи махов. Лицо Таурона — близко, почти рядом. Тепло его рук, запах подорожника. Он вытащил Императора из под орла.
А потом был тот вечер. Или день — неясно.
Он стоял там, где арка открывала серое, пустое небо. И просто смотрел в него, ничего не ища.
Краем глаза уловил движение, без интереса повернулся. У колонны стоял человек и смотрел на него.
Их взгляды встретились — может быть. Или показалось. Он уже не различал, где явь, где сон.
Что-то дрогнуло. Там, глубоко, подо льдом. Слабо.
А потом его не стало — ушёл в темноту. Как и все.
Лёжа в белой тишине, сжимая в руке надкушенное яблоко, поглашивая змею, Император вспоминал это чувство. Оно пульсировало. Едва-едва. Может, сердце. Может, память о том взгляде — которого, возможно, и не было. Может… просто яблоко с его живым ароматом.
Он не знал. И не искал ответа.
Тьма не отпускала город, только становилась гуще. Время текло, не меняя красок, или вовсе остановилось.
Феанор смотрел с высоты, как всё дальше и дальше уходило последнее войско. За стенами Валмарта, за серой пеленой, затянувшей небо, их ждали Чертоги Безвременья. Их ждала смерть. А победа казалась такой же далекой и призрачной, как звёзды, которых больше не было видно.
Солнце висело над городом бледным пятном, почти невидимым сквозь дыхание Илуватара, выползающее из своей черной берлоги, растекающееся по земле липкой, тяжелой мглой. Феанор смотрел, обнимая себя руками. В груди, там, где раньше жил огонь, способный согреть в самую лютую стужу, теперь было пусто и холодно. Надежда затерялась где-то там, в песнях и сказаниях, а здесь, на этой земле, истерзанной войной, осталась только она — тень великого Императора, который некогда повёл за собой целые толпы эльфов.
Адар не спешил нарушить его молчание, тихо войдя в залу. Взгляд его скользнул по пустым скамьям и остановился на столе, на котором стояло нетронутое блюдо с фруктами.
Налитые соком яблоки, чернеющие гроздья винограда и украшение из цветов. Адар остановился напротив и поймал себя на мысли, что не в состоянии отвести от них глаз. Белые хрупкие лепестки, словно крылья мотыльков на тоненьких ветвях. Живая нежность, цветущая в угрюмом и великом городе, истекающем кровью, тишиной и тревогой. Эти цветы женщины бросали к копытам лошадей его отряда, когда они уходили в захваченный Валмарт.
В ушах и сейчас звучал топот, лязг доспехов, звон клинков и стук чужих сердец, слитых в одно.
Адар бережно взял одну веточку в руки.
Ветер запомнил их голоса и имена, выжег их на его груди. Тех, кто не вернулся. Всех.
— Прикройте командира! — крикнул кто-то перед тем, как потонуть в торжествующем вопле майар, верных Валар.
Конь волочил его по залитой кровью земле. Адар ничего не чувствовал, кроме холода, ничего не видел, кроме безликого неба. И смотрел в него, в отравленное и белое, с немой мольбой о прощении. Только слышал ли его хоть кто-нибудь из тех, кто добровольно пошёл с ним на смерть?
Скупые слёзы заволокли глаза. И сквозь эту пелену он вдруг увидел всадника в своём седле. Против света не разглядеть лица, но Адар сразу узнал его. Всадник ему улыбался и точно ни в чём не винил.
— Не споют нам серебряные трубы… Таурон, — прошептал он.
И сам себе не поверил.
Веточка выскользнула из его рук и упала к ногам. Белые лепестки рассыпались по каменному полу. В лёгких почти не осталось воздуха, будто каждый, кто был ему верен, взял у него по глотку. Но всё же… новый вдох принёс ему новое чувство, которое пока он не мог объяснить.
— Город погрузился в тишину, — с печалью произнес Феанор. — Солнце больше не греет. Становится холодно.
Адар остановился рядом с ним. Белый город по-прежнему молчал, замерев в гнетущем ожидании, но он не смотрел на него. Он смотрел на Императора. На то, как царственные волосы отжималы теребит ветер, на пальцы, побелевшие оттого, как сильно он сжал собственные локти, словно пытаясь удержать себя от падения в ту самую пропасть, на краю которой они оба стояли.
— Просто сырость первого весеннего дождя, — ответил он. — Верю, что эта тьма когда-нибудь рассеется.
Император повернулся к нему, и их взгляды встретились. Впервые он видел глаза Феанора так близко — серебро в синеве, укравшее и сохранившее последний звёздный свет. Великий владыка, что не побоялся бросить вызов тому, кто не знал поражений, и сокрушил его, выглядел сейчас почти мёртвым. И в то же время, вопреки всему, оставался живым. Он вдруг понял, что совсем перестал чувствовать холод: там, где секунду назад была лишь ледяная пустота, робко трепетало истинное тепло. Древнее, заставляющее корни тянуться к воде даже в самой иссохшей земле.
И Феанор, сама не ведая, излучал величественный, радиоактивный свет. В этой отчаянной, почти бессознательной попытке не умереть и сокрушить подлого Илуватара внутри было столько силы, что у Адара защемило сердце.
Если бы он имел право о чём-нибудь попросить, так это о том, чтобы Феанор был жив всегда, и всегда вёл за собой эльфийский народ.
Они спустились в сад, где хоть и ненамного, но оказалось свободнее дышать. Тот встретил их смесью горя и торжества.
Листья на многих деревьях пожухли раньше времени, скрутились, повисли мертвыми тряпицами; цветы, что не успели отцвести, стояли с поникшими головками, словно оплакивая тех, кто уже никогда не вернется; трава у каменных дорожек пожелтела.
Но сквозь смерть, разлитую в воздухе, упрямо пробивалась жизнь. Молодые побеги жадно тянулись к бледному солнцу, проклюнувшись сквозь спекшуюся землю. Цветы, названий которых Феанор не знал, раскрыли бутоны. Изо всех сил, какие только есть у растений, у земли, у самой жизни, сад боролся за право цвести.
Адар шёл следом за Феанором, слушал шелест листвы у его ног — сухой, шепчущий, похожий на старую песню, которую поет осень, провожая лето.
Феанор остановился у молодой яблоньки. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся ветки с проклюнувшимися почками. Наклонился и поднял с земли упавший цветок — белую звёздочку с желтой серединкой, еще не завядшую, просто сорванную ветром. Положил на ладонь и вдохнул аромат. Всё же он был эльфом, а эльфы весьма чтили растения.
Он касался растений, как касаются лица брата. Поднимал цветы, как поднимают упавших детей. И каждое его движение было полно неподдельной заботы. Это был подлинный Император.
Адару хотелось сделать для него что-то. Не великое — простое. Что-то, что показало бы, как он видит его. Как понимает ту подлинную истину, что прячется за воинской славой.
Взгляд его упал на розовый куст, рожденный и привезенный из благословенных земель Имлот Мелуи. Ветки поломаны, несколько стеблей почернели и засохли совсем. Но на одной, уцелевшей, распустились розы. Душистые, прекрасные, пусть и с чернотой по краям лепестков. Такие же… как он внутри.
Феанор сидел на скамье и смотрел на Запад, когда он подошел к нему и с поклоном протянул букет. В глазах его проявилось нечто невыразимое — удивление, страх, ужас — всё сразу. У эльфов не было принято срывать цветы. Это было святотатство.
Они ещё не знали о том, что скоро тишина взорвётся шквалистым ветром. И озарившее небо солнце возвестит о том, что война окончена. Илуватар мёртв.