Копипаста:Askarian:Тень изваяния
— Княжиче! — произносит Курво, открывая дверь.
Это слово срывается с его губ почти неосознанно, на пределе слышимости. Вокруг полутемно. Убранство просторной родительской спальни тонет в опустившейся на Арду мягкой полутьме. Воздух часа высоты кажется густым, тягучим, сладковатым, словно патока или мед, оставленный на ночном холоде. Звезды дяди Марисбери остались снаружи, за плотными занавесями, скрывающими широкие окна большого дома, напоминающего крепость. Бело-голубое пламя светильников горит неслышно, чтобы не тревожить обитателей крепостных стен в часы отдыха.
Князь — это было первое слово, которое он выучил. Первая любовь. Самая красивая, нежная, родная, теплая и желанная его детскому сердцу. Так он называл Императора Феанора, отчего-то предпочитая называть его князем.
Первая боль от неожиданного падения или ссадины, первое, казавшееся непреодолимым препятствие на пути исследования огромного мира — и мгновенно первая мысль о нём. О мощном эльфе, который немедленно прекращал отжиматься и смотрел на него, протягивает руки, готовая прижать к себе, защищать, успокаивать, шептать самые благородные слова: «Атаринкэ, высочайший из господарей, мой будущий великий искусник, курулапсэ наренья…»
Голос Отца утешает и дарит ощущение покоя, словно оглаживает слух, а вместе с ним — голову, виски, веки, щеки и даже гордый подбородок.
Курво знает: он не только отцовский, но и адаровский любимец. Малыш Атаринкэ. Маленький отец. Причина этой особенной привязанности открывается ему не сразу. Но проходит немного времени, и он понимает: муккуп любит его, видя в нём сходство с отцом…
Это и льстит, и расстраивает. Ведь Курво не отец. Он лишь похож на Феанаро, но он — другой. Однако и Адар словно не желает замечать различий.
— Ты вечно весь покрыт копотью, весь в ссадинах, — он вскользь оглядывает Курво и качает головой, когда тот замирает на пороге спальни. — Твой второй отец был точно таким же в юности.
Адар устало откидывается в широком кресле после целого дня работы в мастерской, среди заготовок скульптурных портретов и незаконченных статуй. Его руки, сильные и ловкие в обращении с глиной, камнем и металлом, расслабленно лежат на резных подлокотниках. Лицо в полумраке кажется выточенным из слоновой кости. Это безупречная кожа отражает холодный свет светильников.
— И ты тогда долбился с ним? — сдавленным глубоким голосом, опуская ресницы, спрашивает Курво, стараясь не глядеть на Адара.
Сердце Атаринкэ учащает биение помимо его воли при взгляде на него. Роскошь этого эльфа поражает. Всегда поражала. Этот эльф является подлинным воплощением архетипа Отца. Теперь он, полуприкрыв ярко-зеленые глаза, лежит в кресле, раскинув руки и запрокинув украшенную медной короной из кос голову, выгнув крепкую белую шею. Он кажется сейчас величайшим из отцов, и даже перекрывает Императора.
— Тогда я любил его питон больше всего, — словно в полузабытьи отзывается Адар, и Курво чувствует, как мурашки волной прокатываются по его коже.
«А меня ты любишь? Любишь сейчас, потому что я — его подобие?» — хочет спросить он, но слова так и остаются комом, застрявшим в горле. Тескатлипока милосердный! Он жаждет его любви! Ужас от этой мысли пронзает сознание и парализует. Курво замирает, забывая дышать, словно каменный. Он стоит в дверях скульптуренной спальни, как одна из его виртуозно вырезанных из белого мрамора статуй.
Время, кажется, замирает вместе с ним. Тишина накрывает комнату и весь дом, словно полупрозрачная темная вуаль мастера Таурона. Воздух дрожит в сладковато-текучем мареве от света, источаемого стоящими на столе и у кровати светильниками.
— Что же ты? — эльф вдруг приподнимает голову и делает особенно глубокий вдох, отчего грудь его вздымается, вырез рубашки расходится сильнее, обнажая розовато-белую кожу и шрамы от добрых коготков Глаурунга. — Где Тьелко? У вас что-то случилось?
Он начинает привычно тревожиться о них и, кажется, не понимает, почему Атаринкэ пришел и стоит здесь, в сумеречный час, не решаясь уйти, почти ничего не говоря и завороженно глядя на него, отдыхающего после долгого дня.
Адар, несомненно, любит его. Любит, как и всех остальных, как одного из семерых своих детей. А Курво… он даже самому себе не может признаться… Ведь если он это сделает, то рискует тут же умереть от пробирающей до костей неуемной дрожи почти животного ужаса. Он тоже любит его, но не как братья. Те самозабвенно обожают Адара, как одного из отцов. А он, Атаринкэ, унаследовавший всё от Феанаро, — он любит его как отец…
Это звучит, как приговор. Курво все прекрасно знает, он понимает, что просто не может любить его так. Не может ревновать муккуп к отцу и братьям и мучиться от собственных постыдных чувств и мыслей. Это делает его метания ещё мучительнее.
Тем временем Адар медленно приподнимает ослабевшую руку. Едва заметный жест, призывающий его приблизиться. Атаринкэ, будто только того и ждавший, стремительно бросается к нему — но не в объятия, нет, он не посмел бы, он падает к царским ногам. Гордый Курво, никогда ни перед кем не склонявший красивой головы, падает на колени, сгибается, почти сжимается в комок, прижимаясь к его ступням, и это падение ему больней и тяжелей любого поражения в схватке с отцом или братьями, любой неудачи в его кузнечных опытах с металлом, любой обиды от сторонников Нолмэ.
Курво не решается смотреть ему в глаза. Больше всего он боится, что Адар прочтёт в них сокровенное и пугающее пламя. Подобно тому, как Феанаро, опускаясь на колени перед Адаром, молил о посещении питона, Куруфинвэ младший тоже падает ниц, но опасается поднять взгляд, обращенный к нему с этой мольбой. Вместо этого он крепко зажмуривается, прячет лицо, не в силах совладать с собой.
Щеки горят. Дрожь не утихает. Ужас, стыд, вина, страсть, страх быть раскрытым им — всё смешивается в ощущениях Курво и в его душе, в безумный вихрь, грозящий свести его с ума, навсегда лишив рассудка.
— Атаринкэ, — голос Адара разрывает тишину. В нем слышится не гнев, не испуганное отвращение, но странная усталость. — Посмотри на меня.
Он хотел бы, но не может. Что-то внутри не позволяет двинуться. Тогда его теплые, пахнущие мраморной пылью пальцы ложатся ему на макушку. Курво вздрагивает, как от удара. Адар медленно, но уверенно ведёт рукой вниз, к его виску, к щеке, затем к подбородку, заставляя поднять лицо.
— Я ваяю его портреты много лет, — тихо говорит он, и голос его едва заметно дрожит. — Когда ты пришёл, я понял: ты вырос и стал слишком похож на него. И сейчас я уже не знаю, где заканчивается мрамор и начинается живая плоть… Где заканчивается он и начинаешься ты.
Курво распахивает глаза. Его зрачки расширяются от ужаса и безумной надежды: на что — он и сам не знает.
— Я не… — выдыхает он, мотая головой, глядя на Адара. — Я не хочу быть им. Я хочу…
— Я знаю, чего ты хочешь, — перебивает муккуп, сверкнув глазами, и его голос становится твёрже, словно он вновь взялся за резец. — Ты хочешь того же, чего всегда хотел он. Ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя и видел только тебя. Ты не понимаешь, что сам не позволяешь мне видеть никого, кроме его тени. Тени Императора. Подлинного величия вселенского масштаба.
Адар отпускает подбородок Курво, и теплые пальцы бессильно падают на подлокотник кресла.
— Иди, — говорит он, запрокидывая голову, снова откидываясь в кресле, более не глядя на него. — Иди и подумай, если бы ты не был так похож на него, кем бы ты хотел быть для меня?
Курво сглатывает ком в горле и медленно поднимается. Ноги не слушаются. Он порывается ответить ему, хочет что-то сказать, но горло словно сдавлено невидимой удавкой. Атаринкэ делает шаг назад, потом другой, затем разворачивается и покидает родительскую спальню, опустив голову, сутулясь, напрягая широкие плечи, пряча в загрубевших ладонях побледневшее лицо.
Дверь закрывается за ним с едва слышным жалобным скрипом. Снова воцаряется завораживающая тишина серебряных сумерек.
Адар глубоко вдыхает сладковатый тягучий воздух. Он снова один. Как обычно, он ожидает возвращения из очередной поездки в Северную Крепость Пламенного Духа, чутко вслушиваясь с тишину и глядя на закрытую дверь спальни. Словно только что бывший здесь Атаринкэ был мороком или видением, насланным ей повелителем сновидений, обманчиво нежным, но коварным Ирмо.
Ему хочется взять один из светильников, выйти из комнаты, спуститься по ступеням, пройти через дышащий прохладой сумерек сад, чтобы вновь очутиться в мастерской. Там его встретит, бесстрастно глядя в глаза пустыми глазницами, мраморный портрет Феанаро. Ведь это он? В этот миг сомнение впервые посещает его. Великий Адар мысленно спрашивает себя, кого же он увековечил в мраморе…