Копипаста:Askarian:Попроси меня остаться

Воины Первого Дома в принципе народ достаточно скрытый, от них сложно выискать какую-то информацию, если пытаться выудить её намеренно, с ними сложно столкнуться, многие даже не знают о их существовании. Так или иначе, в какой-то степени Маэдрос мог казаться просто квинтэссенцией самого типичного образа величайших из эльфов - сей царственный рыжий владел талантом пропадать. Даже будучи эльфом, он умел бесшумно передвигаться по ночным коридорам дворцов, он имел привычку ступать мягкой подошвой своих сапог по устеленной осенней листвою земле так, что он практически сливался с завываниями ветра. Он умел одним четким движением скрываться в любой ближайшей тени. Если ему было нужно, он умел теряться так, что ни одна живая или восставшая из мёртвых душа не могла его отыскать.

И, разумеется, Великий Рыжий прекрасно знал не только укромные места в лесах Средиземья: он не только умел их находить, но и знал многие за годы странствий; но лучше всего он все-таки знал эльфийские дворцы. Бессмысленно утверждать, что место, где он вырос, он знал вдоль и поперёк, ровным счётом как и Лотлориэн, где приходилось бывать с отцом. Он с малых лет знал с какого окна удобнее вылезти, если хочешь выйти пройтись до ручья, знал в каком углу чердака его никогда не будет искать отцовская гувернантка, знал где неудачно отходит плитка или где имеет свойство - тихо - практически бесшумно скрипеть половица. Одним словом, к Первому Дому он относился душою и сердцем задолго до того, как узнал, что он относится к ним кровно и культурно.

Поэтому будет глупо утверждать, что после одного из разговоров с отцом, когда он снова наспех собрал вещи и собирался покинуть эти стены на ближайшую вечность, чтобы затеряться в северных лесах и никогда не быть найденным, он выходил через дверь.. Потому что, в конечном счёте, он всё ещё был лишь эльфом.

Это могло быть сравнимо с бесшумным криком: если бы он владел доступом к майарской телепатической радиолинии, то его фэа светилась и мигала бы красной аварийной лампочкой, издавая до ужаса тревожные завывания сирены. Он глушил, глушил, давил, подавлял, но сейчас ему показалось.. Как-будто показалось правильнее позволить судьбе решать. Он решил держаться русла и ловить волю течения, на одно решение отпустить бесконечную борьбу с дующим в лицо и сносящим с ног штормом. Поэтому тем днём Великий Рыжий выходил через дверь. Он не ждал ничего, он не имел права ничего хотеть, его душу терзали границы правильного, неправильного, и желанного. Ситуация эта была слишком тяжелой ношей, принятие решения далось тяжело и даже так ему казалось, будто он не в праве принимать решения. Но если не он, то кто в праве? Кому видней? Наверное, виднее лишь звездам.

И свет Вечерней Звезды озарил его плечи. Он продолжал идти, с выверенной уверенностью, которую сам вложил в свои действия, уверенностью, что мелькала угольком на дне его сердца. Поправил меч, сошёл по ступенькам.. как вдруг стрелой в незащищенную спину в него вонзается царский голос.

Nach gwannatha sin? (Куда дал по съебам?)

В самое сердце - на поражение. Он сжимает челюсти, он сильный воин, он продолжает биться до конца.. Но это не его битва. Это не его война. На чьей ты стороне, Маэдрос? За кого ты сражаешься, Маэдрос?

Ma nathach hi gwannathach or minuial archened? (Ты шо думал, что сможешь так просто слинять посреди бела дня?)

Заведомый проигрыш, абсолютное поражение, сколько бы ни было у него клинков и мечей он абсолютно, абсолютно безоружен. Открыть рот, издать звук, произнести слово - значило проиграть. Он знал, что вложенная отцом в его душу решительность растворится в первом же диалоге с ним.. И тем не менее..

— Ú-ethelithon. — Бросает небрежно, не поднимая глаз, не смотря, он прячет глаза в тени тёмных, ниспадающих на лицо прядей запутанных волос. (Я не вернусь)

Касание рукой его плеча.. Оно ощущалось так, будто мощные пальцы проникли сквозь его грудную клетку, прошли сквозь ребра и прикрыли его сердце. Он чувствовал что tîn gûr открытой книгой лежало в чужих руках.. Хотя, признаться честно, эти руки были ему более родными чем его собственные.

Estelio guru lîn ne dagor. Ethelithach. (Ой бля, не недооценивай мне тут себя, не вернётся он, ты крутой воин, угомонись)

И затрещал лед под его ногами. Он остановился.

— Ú-bedin o gurth ne dagor. (Та я не боюсь сдохнуть в бою.)

O man pedich? (А шо такое тогда..?)

И он проваливается под припай.

И он начинает говорить, говорить почти уверенно, говорить то, что считает правильным разум, он говорит о том, что его место среди Второго Дома, говорит о том, что мечты на то и мечты, чтобы быть непостижимыми и что он не заслуживает участи смерти в битве с Илуватаром, что рассы‌паться звёздным пеплом не его судьба, и что столь прекрасный принц Фингон должен сиять на небосводе в астеризме ему подобным светилам, и, будучи недосягаемым, никогда не померкнуть в бессмысленной битве.

Фингон слушает. Внимательно слушает, видит, как стоящий перед ним Великий Рыжий нервно перебирает что-то в руке. Старый разговор, сколько раз он уже возникал, сколько раз уже происходил. Лёгким касанием кончиков пальцев он поднимает его подбородок, вынуждая взглянуть в свои глаза.. И, вопреки всему тому, что слышали его уши, в его серых глазах, за пеленой обманчивой уверенности, он видит его раскрытую душу. Обливающееся кровью сердце. Разум кричит, что он должен уйти, но сердце..

Его сердце умоляло начать жужжать, царственно, аки шмель.

Его губы трогает нежная улыбка. Первый Дом. Его принц. Он перебивает его попытки вернуть ему сигиль Первого Дома, закрывает свет вечерней звезды в ладони облаченной в грубо сшитую кожанную митянку, и, после всех речей о том, что "Он вообще-то сама решит." нежно бросает в него.

— Я могу тебя попросить об одном одолжении?

— Покажи мне своего питончика, Маэди.